навіныжыцьцяпіскнігітворыкрытыкафота
 

 

Орден Белой Мыши

Рассказ

На языке оригинала рассказ опубликован в книге “Ордэн Белай Мышы” (Минск, “Мастацкая літаратура”, 2003).

В одной небольшой по европейским масштабам конституционной монархии население состояло из одного короля, одного премьера, одного шефа службы безопасности, одного министра полиции, одного прокурора... В этой стране был один уголовник, один политзаключенный и один политбеженец. Один генерал командовал одним полковником, одним майором и одним капитаном. На учете в единственном профсоюзе стояли один строитель и один подрывник, один профессор и один студент, один академик и один вовсе неграмотный гражданин. Подобное положение существовало абсолютно во всех сферах. В стране имелись в наличии один алкоголик и один наркоман, один сутенер и одна профессиональная проститутка, один больной СПИДом и один больной сифилисом. По соседству с одним владельцем шикарной виллы в контейнере для мусора проживал один бездомный. Среди этнических меньшинств перепись зафиксировала одного еврея, одного татарина, одного поляка, одно лицо кавказской национальности, одного русского и одного албанца. Сексуальные меньшинства ничем не выделялись: на одного гомосексуалиста приходилась одна лесбиянка. Соответствующие службы держали в поле зрения одного гражданина, подозреваемого в педофилии, а также одного тайного зоофила. Такой же баланс сохранялся и среди представителей творческих профессий: страну полностью удовлетворяли один композитор, один архитектор, один художник, один актер, один журналист и один писатель.
Стоит заметить, что ходили глухие слухи, будто бы в этом государстве не всегда все было устроено так совершенно. К примеру, поговаривали, что когда-то в университете несколько профессоров читали лекции нескольким студентам, которым однажды взбрело в голову закрыться в аудитории и сочинить бунтарскую петицию. Однако это уже другая история. А наша происходила в стране, где всех, повторяю, было по одному, и это обстоятельство неопровержимо удостоверяют секретные реляции, тайно прослушанные разговоры, сделанные скрытой камерой снимки, перлюстрированные письма и другие письменные, аудио- и видеоматериалы, на чьей основе автор и реконструировал события.
Один раз в день с докладом к королю являлся шеф службы безопасности — невысокий толстяк с усиками и бородкой-эспаньолкой, который больше напоминал не человека своей суровой профессии, а врага, имеющего доходную практику и склонность к эпикурейству.
Из утреннего доклада неизменно следовало, что в стране царит стабильность и наблюдаются исключительно позитивные процессы. А именно: растут объемы производства, образовательный уровень и потребление полезных для народа продуктов питания (в том числе алкоголя), а также неуклонно ползет вверх показатель рождаемости, от которой (что в деле стабильности чрезвычайно важно) не отстает и смертность.
Король обычно останавливал шефа безопасности не дослушав. Но однажды привычный порядок был нарушен.
Дело в том, что единственный в стране ювелир изготовил по заказу монарха единственный орден, чтобы королевство наконец обзавелось и одним кавалером высшей государственной награды.
Награда называлась орденом Белой Мыши степени. Усмотреть в таком названии нечто необычное мог только не сведущий в прошлом этой страны иностранец, ибо со школьной скамьи каждому ее обитателю было прекрасно известно, что мышь — древний символ здешней государственности. Исторические хроники свидетельствовали, что изображение грызуна с острой мордочкой и длинным хвостом возникло на государственном гербе более пятисот лет назад, во времена одного из далеких и выдающихся предков нынешнего монарха, который все свои указы неизменно завершал традиционной формулой: “а также сидеть всем тихо, как мышь под веником”. Единственное, что изменилось в государственном гербе за пять столетий,— это цвет. Древняя серая мышь постепенно светлела и уже в прошлом веке приобрела благородную белизну, что в геральдике соответствует серебру и означает чистоту, добро и независимость.
Орден лежал перед королем на пурпурной шелковой подушечке и радужно сиял всеми своими эмалями и бриллиантами.
Король по давнешней привычке не дослушал доклад, однако не отправил своего визави дальше крепить безопасность, а поинтересовался, кого тот видит кавалером высшей награды. Шеф главной службы страны потрогал эспаньолку, что могло значить легкую растерянность. Старый надежный соратник монарха знал, кто заслуживает ордена неизмеримо больше всех остальных, но решил промолчать.
Король же либо еще не выбрал наиболее заслуженного кандидата, либо сомневался, потому что внимательно просматривал список обитателей подвластного ему государства. В глубокой задумчивости он даже сдвинул парик, и его плешь заблестела в лучах утреннего солнца, хотя и не так ярко, как орден. Следует, пользуясь случаем, заметить, что король, несмотря на упомянутую плешь, был человеком еще достаточно молодым, привлекательным и полным сил. Он регулярно играл в теннис и, надев для сбрасывания веса бронежилет, бегал трусцой вокруг своей резиденции.
Наконец король оторвал взгляд от бумаг и вслух подумал:
— А что, если мы наградим нашего писателя?
Шеф безопасности снова потрогал бородку. Правда, теперь ситуация обрела конкретность, которую он любил и в которой чувствовал себя, как угорь в росистом утреннем горохе.
— Это превосходная кандидатура, ваше величество,— сказал владелец эспаньолки.— Но ведь…
Король вскинул бровь и получил твердое продолжение:
— … у нас в стране нет ни одного читателя.
— В самом деле? — не поверил монарх. Он вновь полез в список и обнаружил там одного астролога, одного каннибала, одного черносотенца и одного чукчу, а вот читателя действительно не было.
Однако жители королевства не зря полагали, что мнение монарха трудно поколебать.
— А почему ты считаешь,— услышал шеф безопасности,— что это существенно? Мы же собираемся наградить писателя, а не читателя. И потом сам писатель определенно читает свои произведения. По крайней мере, в то время, когда их пишет.
Шеф безопасности взглянул на орден и вновь промолчал.
— Сегодня я приглашаю писателя на ужин,— промолвил король.

 

Вечером король и писатель сидели друг напротив друга за изысканно сервированным столом. Они были примерно одного возраста, где-то между сорока и пятьюдесятью годами, в поре мужского расцвета, но если король носил каштановый парик, то писатель мог гордиться естественной шикарной шевелюрой того же цвета, хотя уже и тронутой сединой.
В барочном интерьере зала для ужинов с близкими гостями ровно горели в старинных серебряных канделябрах витые свечи с неуловимым тонким ароматом. Камин излучал душистое тепло, а рядом, на изящной мраморной консоли, ждал своего владельца орден Белой Мыши.
Уюта прибавляла и присутствие молодой красивой женщины, которая тоже сидела за столом, но не рядом с королем и писателем, а поодаль — так, что могла и слышать разговор, и терять его нить, если бы хозяин с гостем понизили голос. Густые огненно-рыжие кудри красавицы, которые свободно падали на обнаженные плечи, удивительным образом сочетались с глубоким аквамарином глаз, приводя на память героинь Гофмана и Проспера Мериме. Король дипломатично называл женщину “хозяйкой”, и об истинном ее статусе оставалось только догадываться, принимая во внимание то обстоятельство, что монарх уже несколько лет был вдовцом.
— Я надеюсь, ты подаришь мне свои последние книги,— сказал король.
В обращении к писателю на “ты” не было ничего оскорбительного, ибо король называл на “ты” всех подданных и к его обычаю давно привыкли, как привыкли к традиционным в этой стране летним неурожаям и зимней слякоти.
— Нет, ваше величество, не подарю,— ответил писатель, с наслаждением допивая бокал бордоского.
— Отчего же? — невозмутимо поинтересовался король и дал слуге знак наполнить писателю бокал.
— Мои книги уже много лет не выходили,— ответил писатель, подняв бокал и поочередно взглянув на монарха и женщину.
На языке у короля, видимо, вертелся вопрос, с какого же времени рукописи писателя больше не превращаются в книги, однако его величество обладал государственной мудростью, а посему его собеседник услышал иные слова:
— Но ты все равно остаешься писателем.
— Возможно,— ответил писатель.— Поскольку я по-прежнему пишу. Пишу в стол…
— Тем более,— подхватил король.— Так и должен жить настоящий писатель. Как говаривали римляне: Habent sua fata libelli. И у книг есть своя судьба. Я рад, что не ошибся, и хочу подписать указ о награждении тебя орденом Белой Мыши.
Последние слова король промолвил торжественным тоном и взял в руку бокал, ожидая, что писатель поступит так же. Но тот почему-то медлил.
— Хочу тебе конфиденциально признаться,— приглушил голос король,— что твои недруги не дремали. Подсунули мне, понимаешь, список населения, нашли формальный повод...
— Хотелось бы знать, какой,— смакуя вино, также приглушенно осведомился писатель.— Если это, конечно, не тайна.
— Какая там тайна! В списке населения у нас вроде бы нет ни одного читателя.
— Веский аргумент,— проговорил писатель, и его голос окрасила припрятанная радость. Впрочем, это могло только казаться.
Король расхохотался, и смех звучал совсем искренне.
— Аргумент... Ты — писатель. Перед тобою — Вечность. Подлей нам вина.— Король повернулся к слуге, который неприметно стоял у окна, превращаясь в персонажа исторических сюжетов на украшающих стены старинных шпалерах.
Слуга отклеился от стены и приблизился к королю, затем — к его гостю, затем — к рыжеволосой, которая не участвовала в беседе, но явно прислушивалась к ней. Писатель задумчиво следил за профессиональными до автоматизма движениями слуги, пока не встретился взглядом с обладательницей изумительных глаз. Женщина смущенно уткнулась в тарелку.
— А что, если Вечность — не бесконечность времени, а его отсутствие? — Писатель не отводил взора от лица и наполовину открытой груди рыжеволосой красавицы.— Может быть, Вечность измеряется человеческой жизнью?
Король бросил в рот маслину.
— Ты достоин ордена уже за одни эти слова.
— Но, ваше величество, в списке действительно нет ни единого читателя.
— Ты меня удивляешь, писатель. В списе нет... к примеру, нет ни одного подданного. Что из этого вытекает?..
Монарху понравился такой неожиданный ход, и он принялся развивать свою мысль:
— Среди жителей нашей страны есть один король и один писатель. В то же время нет ни одного подданого и ни одного читателя. Вывод? А вывод в том, что мы с тобой в некотором роде равны. Ты в чем-то тоже король, а я в некотором смысле — писатель. Предлагаю за это выпить.
— У вас превосходное вино,— приподнял бокал писатель.
Король также поднял свой бокал и, прищурив глаза, посмотрел через него на собеседника.
— Ты должен знать, что мир меняется в зависимости от того, какими глазами мы на него глядим. Трезвое восприятие — только одно из возможных. Древние германцы недаром все важные решения обсуждали дважды: на трезвую голову и — неплохо приняв.
— Не буду возражать. Один мой знакомый философ как-то сказал, что трезвость —мать мещанства, а искусство и науку произвели на свет пьяная блудница с голодным аскетом.
— Прекрасно сказано,— согласился король.— У меня тоже был знакомый философ. Помню, мы долго беседовали с ним о жизни и смерти. Memento mori... Однако не будем об этом перед главным блюдом королевского стола.
Тут король впервые обратился к женщине.
— Дорогая, распорядись подавать жаркое.
Рыжеволосая поднялась и прошла по залу, оставив ручеек аромата изысканных духов. Хозяйка чудесных волос оказалась и владелицей великолепной фигуры, прелести которой подчеркивала облегающее платье из зеленой камки.
— Я не слышу твоего ответа,— повернулся король к писателю, чей взгляд еще провожал крутые бедра рыжеволосой и ее перетянутую золотым пояском талию балерины.
Однако женщина вновь появилась в зале, и вслед за ней двое слуг торжественно внесли и поставили на стол огромное серебряное блюдо с бараньим жарким под черносливом.
— Твой ответ...— напомнил король, накладывая себе баранины. В его глазах загорелась неподдельная радость гурмана.— Настойчиво рекомендую. Это традиционное кушанье нашей династии. С тех времен, как королевская армия в XVI веке наголову разбила орду нашего заклятого друга великого князя Вована и захватила в плен его самого и всех его баранов-воевод. Злые языки поговаривают, что победители отведали тогда жареных окороков самого великого князя. Конечно, это не более чем отвратительные слухи, запущенные самими побежденными, дабы бросить тень на наш европейский народ...
Писатель подозрительно присмотрелся к жаркому и запил первые, еще не вкусовые, а слуховые впечатления вином.
— Кажется…— он положил на тарелку несколько слив,— кажется, кто-то из французских классиков писал, что человек — это то, что он ест. Стендаль любил яичницу. Гофман создавал свои страшные рассказы, привязав к носу кусочек ржаного хлеба с тмином, чтобы постоянно вдыхать его запах. А еще он писал в сильном подпитии, и чем больше пил, тем выше взлетала его фантазия. Лев Толстой ужасно любил свежие огурцы просто с грядки. А русский живописец Саврасов, помните, ваше величество, тот, что нарисовал грачей, которые прилетели, почти ничего не ел, а только пил горькую и закусывал клюквой...
— Говорят, в нашей стране грачи уже не летают в теплые края,— прервал гастрономическую тираду король.
— Я тоже заметил,— согласился писатель.
— И чем это объяснить? — В голосе короля внезапно прорезались стальные нотки.
— Мнение орнитологов мне неизвестно,— уклончиво ответил писатель. Краем глаза он покосился на женщину и заметил, что та напряженно ловит разговор со всеми его неожиданными оттенками и поворотами.
— Причем тут орнитологи! — раздраженно дернулся в кресле король.— Я хочу знать, что об этом думают в вашей среде.
— Вы меня несколько удивляете, ваше величество…
— Можешь не отвечать. Я знаю этот анекдот. Грачи бояться, что их собъют на границе из зениток или не впустят назад, когда они будут возвращаться с зимовки.
— Ваше величество…
— Ну что, ваша писательская милость? Я награждаю тебя высшим орденом государства, а ты крутишься, как вьюн на сковородке.
От щек рыжеволосой красавицы отхлынула кровь, и острый взгляд писателя мгновенно отметил это.
Вероятный кавалер ордена Белой Мыши съел сливку, глотнул вина и заговорил:
— У меня есть четыре правила: не верить, не бояться, не просить и не благодарить.
Король сосредоточенно жевал. Возникало впечатление, что вместе с бараниной он хочет пережевать и раздражение. И действительно, проглотив мясо и отправив вдогонку бокал бургундского, монарх заговорил почти дружелюбно:
— Мы, короли,— исключение из правил. Писатели, надеюсь, тоже. А правила, мой дорогой, бывают и у королей. Я, например, мог наградить самого себя, но это не в моих правилах. Рекомендую бокальчик божоле.
— С удовольствием… Но факт остается фактом: у меня нет ни единого читателя и от этого никуда не спрячешься.
— А у меня нет ни одного подданного.
— Это не одно и то же. Вы, ваше величество, вправе издать указ и назначить своими подданными всех жителей страны, кроме дипломатического корпуса.
— Послушай, писатель...— От вина, сытной еды и струящегося от камина тепла король слегка захмелел и начал растягивать слова.— С таким же успехом я мог бы назначить всех наших сограждан твоими читателями. Да только есть вещи, которые не решаются указами. Сказать, где я видел таких подданных? Истинный подданный гордится своим монархом. Он называет в честь монарха детей...
— У многих я видел ваши портреты...— осторожно отозвался писатель, который время от времени поглядывал на явно встревоженную ходом разговора женщину.
— “Видел ваши портреты...” — передразнил король.— Res suis vocabulis nominare! Называй вещи своими именами!
— Ваше величество питает уважение к латыни...
— Издержки образования! — отмахнулся монарх. К его лицу прилила кровь, а язык окончательно развязался.— Ты знаешь, кто уговорил меня изменить нашу Конституцию? Изменить, чтобы внести туда статьи об отмене смертной казни и о том, что в нашей стране находится географический центр континента? Этот человек первым повесил в кабинете мой портрет. А потом он же первый и предал меня. А перед тем, как удрать по канализации за границу, оставил мне письмо. Ты слыхал, что он там написал? Впрочем, откуда ты мог слышать! Мой первый премьер-министр писал, что никогда не любил меня. Что даже если бы центр континента и самой Вселенной находился не просто в моей стране, а непосредственно в моей заднице и даже если бы это удостоверяла Конституция, он все равно не сел бы со мной даже поср... на одном поле.
— Ваше величество, здесь женщина...
— Где? А, она... Она все знает. Ну и что ты скажешь, писатель, об этом письме?
— Оставляя смысл на совести автора, скажу, что сформулировано довольно хлестко. Чувствуется стиль.
Услышав последние слова, рыжеволосая едва заметно вздрогнула.
— Вот-вот,— продолжил король.— Ты не догадываешься, кто мог ему помочь? Кто этот стилист?
Писатель задумчиво посасывал вино и молчал. Но король, видимо, и не надеялся что-либо узнать. Он дожевал маслину, выплюнул косточку на ладонь и выстрелил ею в пламя камина.
— Назовем вещи своими именами.— Голос монарха вновь звучал спокойно, словно недавний всплеск эмоций был просто театральной картинкой.— Тебя никто не читает, а меня никто не любит. Я предлагаю выгодные условия. Твоим читателем буду я...
— А я — вашим подданным?
— Не догадался. Моим любимым писателем. Я полагаю, вместе нам не будет скучно. Будем встречаться вот тут, у камина. Ты говоришь, Вечность — это отсутствие времени. А что в таком случае смерть? Мой знакомый философ считал, что смерть — ничто, но мы, ну там, будем ощущать это ничто. Короче говоря, ты согласен.
Король глотнул вина и велел подавать десерт. Слуга с внешностью шпалерного героя неслышно вышел.
— Ваше величество...— заговорил писатель, ничем не выражая согласия.
Король предупредительно поднял руку:
— Больше ни слова! С твоего позволения я на минутку отлучусь. Учти еще то обстоятельство, что высшая государственная награда даст тебе возможность издать свои книги.
Как только дверь за монархом закрылась, писатель через стол послал женщине красноречивый взгляд, в котором отражалась целая гамма эмоций — от неприкрытого восхищения до надежды на совет.
Рыжеволосая как-то неуверенно покачала головой, что можно было трактовать и как предостережение и как поощрение. После этого молчаливого диалога писатель встал и, сделав несколько шагов, протянул ей свою визитку.
— Как вас зовут?
Он хотел сказать еще что-то, но женщина приложила палец к губам и, быстро спрятав визитку, глазами показала писателю на его кресло. Тот едва успел сесть и взять в руки бокал, как на пороге уже стоял хозяин.
— А вот и я! — весело объявил он, помахивая мобильным телефоном.— Вы тут не скучали? Как справедливо говаривали во времена Фомы Аквинского, да и значительно позже, solus cum sola non cogitabuntur orare “Pater noster”.* Хоть зарежьте, люблю латынь. Ясность мысли, чеканность фразы... А где, кстати, наш десерт?

*Оставшись наедине, он и она не будут читать “Отче наш” (лат.)

Раскрасневшийся слуга, стараясь не встретиться глазами с хозяином, поставил на стол фрукты и высокие хрустальные вазочки со взбитыми сливками.
— Пошел вон! — приказал король.— На кухню!
Он устроился в кресле, сделал хороший глоток и продолжал, будто и не оставлял зала:
— Тот философ, с которым мы обсуждали проблемы жизни и смерти, почему-то считал, что смерть — субстанция синего цвета. А случалось, он и вообще начинал изъясняться готовыми афоризмами. Как это?.. Даже переправляясь через Стикс, люди боятся утонуть. Неплохо, да? А ты, писатель, не боялся бы, правда?
— Что вы хотите этим сказать, ваше величество?
Писатель не мог не видеть, что весь облик рыжеволосой выказывал тревогу.
— Да так, вспомнилось... Однажды он пошел с другом в баню... Интересно, к чему это на ночь вспоминаются философы...
Король еще раз отпил из бокала и без видимой связи с предыдущим проговорил:
— Иногда надо стать Кантом ради бюста какой-нибудь блондинки. Или Гегелем ради попки какой-либо брюнетки.
Следующие слова также свидетельствовали, что мысль монарха двигалась извилистым и трудно объяснимым путем.
— Скажи, писатель, у тебя есть жена?
— К сожалению...
— К сожалению, есть или, к сожалению, нет?
— Мне вспоминается старая сентенция. Скверная жена — не причина философии. Скверная жена — ее результат. У меня жены никогда не было. Возможно, потому, что я не философ.
— А как насчет детей. Дети у тебя есть?
— Наверно, есть.
— Ах ты, старый сатир! — одобрительно захохотал король.— Как это писал кто-то из вашей братии: знает дам и верит в их назначение.— И сразу же, вновь нарушая логику разговора, осведомился: — А ты случайно не заходил по дороге сюда в WC?
— Как мне помнится, нет,— ответил писатель. Он бросил взгляд на женщину и, обнаружив в ее глазах веселые огоньки, поощренно продолжил: — А что, ваше величество, там хранятся некие государственные тайны?
— Там появилась наклейка. Представь, что ты уселся на очко, поднял глаза, а напротив — твой портрет с идиотской надписью: “Руки прочь от наших детей!” Плевать я хотел на ихних детей!
Король осушил бокал, не предлагая поступить так же и писателю, но тот решил взять с хозяина пример. После некоторой расслабленности с шуточной, как казалось, пикировкой атмосфера за столом зримо изменилась, что подтвердил и голос короля, который, несмотря на выпитое, зазвучал совсем трезво — твердо и даже жестко.
— Значит, так. Рад сообщить, что у тебя появился читатель. Я попросил шефа безопасности взглянуть, что ты там пописывал в стол. Из этого следует, по крайней мере одно: формальную причину твоих сомнений мы ликвидировали. Предлагаю тост за твоего читателя и твой орден!
Женщина полностью превратилась в слух.
Тем временем писатель ничуть не растерялся, а, напротив, выглядел даже удовлетворенным.
— Могу принять предложение лишь отчасти
Король вскинул глаза и задержал бокал у губ.
— Я предвидел такое развитие событий, ваше величество. В данный момент мои рукописи уже за границей. Писатель может не иметь читателя, но иметь преданного друга.
— О! Преданный друг — это бесценный капитал,— иронически промолвил монарх.— А ты, вижу, неисправимый оптимист.
— Ваше величество, вся разница между оптимистом и пессимистом заключается в предложенной ими дате конца света.
— Неплохо сказано. Впрочем, это не меняет существа дела. Если твои рукописи действительно за границей, значит, у тебя появился зарубежный читатель. Тем лучше. Прекрасное подтверждение успехов отечественной литературы. Я подпишу указ о твоем награждаении уже сегодня.
Писатель по-прежнему выглядел спокойным. Волнение выдавали лишь несколько больше обычного поджатые губы. Он, видимо, понимал, что время для шуток исчерпано.
— Но я могу не явиться на церемонию награждения. Будет скандал.
— А мне до фени. Да никакого скандала и не будет. Наша газета напечатает указ и сообщение, что орден вручен непосредственно во дворце. В теплой, почти семейной обстановке. Ты произнес спич с благодарностью правительству и лично королю за заботу о национальной литературе. Mundus vult decipi, ergo decipiatur. Мир желает быть обманутым, так пускай обманывается. О том, что не успел я выйти отлить, как ты начал не без взаимности клеить мою женщину, я прикажу не писать...
Бокал в руке у рыжеволосой задрожал, и несколько капель пролилось на белую скатерть, создав на ней причудливый рисунок, напоминающий какое-то знакомое созвездие.
— Вот она, благодарность подданых! — с деланной скорбью проговорил король.— Я считал ее лучшим доказательством того, что женщины моей страны — прекраснейшие в мире. Ее ресницы были для меня крыльями очей, а уста — тропинкой в Эдем. Я называл ее воплощением женственности и верности. Оказалось же, что по совместительству — это воплощение измены. Подойди сюда...
Рыжеволосая красавица приблизилась к монарху, однако остановилась за спиной писателя.
Но король как будто уже забыл о ее существовании. Он поковырялся серебряной ложечкой в вазочке со сливками и заговорил о другом:
— Ты не учел одного, писатель. Когда я сказал о вашем сходстве с королями, то вовсе не покривил душой. Но мы, короли, имеем дело с реальными людьми. А вы, писатели,— с рожденными вашей фантазией фантомами. А какой-то идиот еще назвал вас инженерами человеческих душ. Было забавно наблюдать, как ты пытаешься выскользнуть... Но я благородный и милосердный монарх. Кроме ордена я награждаю тебя еще и этой женщиной. Заберешь ее с собой. В жилах ее предков не было голубой крови, но трахается она как королева. А если вспомнить нашу покойную королеву,— король театрально возвел глаза к потолку,— то несравненно лучше...
Писатель встал.
— Я не позволю говорить о женщине в подобном тоне!
— Спокойно, писатель,— устало промолвил король.— Ты же не хочешь, чтобы завтра в столичной канализации обнаружили свеженький труп молодой красавицы. Тем более, если она трахается как королева,— с удовольствием повторил он.— Вот видишь, не хочешь. И я тебя понимаю. Такие экземпляры — наше национальное достояние.
Женщина прижалась к писателю. Тот обнял ее за дрожащие обнаженные плечи.
— Мне нечего сказать вам, ваше величество. Кроме того, что... Вы знаете, книги, как и дети, рождаются у писателей от женщин. Мы можем идти?
— Иди и помни, что ты как единственный писатель и единственный кавалер ордена Белой Мыши — всегда под моим покровительством и защитой.
— А она? — Писатель взял женщину за руку.
— А она — под твоей. Ты же сильный. В чем-то ты почти равен королю. Но есть и разница. Король способен позаботиться о писателе лучше, чем писатель о короле. Ты помнишь, что ответил испанский король на вопрос французского коллеги о том, как поживает Сервантес?.. Ступайте с Богом...

 

Оставшись в одиночестве, монарх с минуту посидел в задумчивости, затем с аппетитом съел персик и потребовал к себе шефа службы безопасности.
Человек с внешностью семейного доктора-эпикурейца уже ждал за дверью. Он поставил возле камина два кожаных дипломата, вытянул записную книжку и подготовился к внеочередному докладу, но король движением руки остановил его.
— Писатель живет один?
— Да.
— Это хорошо. Когда человек избавлен от семейной суеты, он сосредотачивается на вечных проблемах. Между прочим, церемония награждения уже состоялась. Завтра в газете появится сообщение. Писатель выступил с прочувствованной речью.
— Не сделать этого было бы вершиной неблагодарности,— мгновенно нашел нужный тон шеф безопасности.
— Тем более, получив к ордену приложение в виде бывшей королевской наложницы. Впрочем, тебе уже доложили. Присаживайся.
Король налил собеседнику вина и пододвинул тарелку.
— Где рукописи?
Шеф безопасности, пережевывая кусок холодной баранины, показал глазами на принесенные им пухлые дипломаты.
— Проблем с другом не возникло?
— Мы душевно побеседовали, и я отправил его к писателю за пять минут до того, как позвонить о вашем приглашении. Писака, конечно, сразу насторожился, и через час друг сел в такси с этим вот багажом. Правда, там кодовые замки. Из эстетических соображений я решил их не трогать. Можете произвести дефлорацию собственными руками.
— А что, нельзя было узнать код?
— Мы не успели,— слегка забеспокоился шеф безопасности.
— Что значит — не успели? — подозрительно спросил король.
— Работали в цейтноте, — уклончиво сказал обладатель бородки-эспаньолки и осторожно сменил тему.— Ваше величество, существенное обстоятельство: писатель не признавал компьютера и писал простой шариковой ручкой.
— Мне всегда нравились люди консервативного склада,— заметил король.— Их легче понимаешь. С ними меньше хлопот. Однако мир лишен совершества. Эти люди обременены своими старомодными представлениями. Поэтому проблем хватает. Какие варианты развития сюжета ты предлагаешь?
Шеф безопасности вырвал из блокнота исписанный с двух сторон листок. Король пробежал его глазами и недовольно поморщился.
— Ты переутомился. Первое абсолютно неприемлемо. И второе. И третье. Поползут слухи. Пункт четыре... Ты что, совсем рехнулся? Сегодня я вешаю тебе на грудь орден, а завтра ты сам... Кстати, я подписал тайный указ. В действительности орден получишь ты.
Начальник безопасности с несвойственным ему, казалось бы, проворством пружинисто вскочил и по-военному вытянулся.
Орден Белой Мыши по-прежнему лежал на шелковой подушечке, переливаясь бриллиантами, которые от отблесков огня в камине приобретали кровавую окраску. Король поднялся вслед за поздним гостем и пристегнул ему награду напротив сердца.
— Ну а теперь скажи, ты хочешь завтра устроить суицид?
Монарх сел и перевернул листок с предложениями.
— Уже лучше... А что?.. Старое доброе средство, испытанное на философе. Только не просто длительная командировка, а — творческая. Длительная творческая командировка. Берлин, Рим, Париж... Что там еще?.. В сообщении для прессы обязательно подчеркнуть: за счет государства. И это — святая правда.
— Когда будем отправлять, ваше величество?
Ответ у короля уже был готов:
— Полагаю, оптимальное время — сегодняшняя ночь.— Монарх взглянул на старинные настенные часы с двумя амурами.— Скажем, в час. Оформить отъезд собственноручно.
— Женщина?
— Чтобы ему не было скучно...
— А вы разрешите?..
— Ах ты, старый греховодник!
— Ваше величество, разве не вы любите повторять, что грехи — это поступки, о которых приятно вспоминать?
— Она же будет еще тепленькая от его объятий...
— В этом есть свой шарм. Заодно покажем писателю интересное кино. Так сказать, на дорожку...
Последние слова королю почему-то пришлись не по вкусу. Он демонстративно глянул на часы. Золотые стрелки-алебарды готовились встретиться на цифре XII. Услышав, как “мерседес” шефа безопасности тронулся, король приказал безотлагательно вызвать министра полиции.
Главный полицейский страны был полной противоположностью шефа безопасности: высок, поджар и до блеска выбрит. Король сердечно поздоровался с ним за руку, усадил гостя за стол и налил вина.
— Нет, ничего не случилось,— ответил монарх на вопросительный взгляд.— Просто захотелось посидеть с человеком, которому доверяешь, как самому себе. Во всей стране таких двое: ты и начальник службы безопасности. Он только что ушел. Государственные дела... Осталось пару нюансов, которые мы не успели обсудить. Я не задержу тебя. Через час будешь обнимать свою сдобную женушку или кого пожелаешь. А пока взбодрись старым добрым бургундским. Баранина, правда, остыла.
Министр полиции аккуратно осушил бокал, промокнул губы салфеткой и осмотрел стол.
— Рекомендую лосиную колбаску,— сказал король.
Главный полицейский подвинул к себе тарелку и с аппетитом взялся закусывать. Тем временем король подсел к бюро в стиле ампир и начал быстро писать. Несколько минут спустя начальник полиции на подсунутым ему листке прочитал: “Сегодня тебе не придется спать. Поступили достоверные сведения, что около часа ночи в столице будет совершенно дерзкое и циничное убийство. Об остальном поговорим в парке. У стен есть уши и в королевских резиденциях”.
Министр налил себе бургундского, сосредоточенно выпил и встал. Король взял его под руку и уже у двери вслух добавил к написанному:
— В одних людях живет Бог, в других — дьявол, а в некоторых — только глисты и микробы.

 

Возвратившись через четверть часа в зал, король наполнил свой бокал, но пить не стал. Он подошел к двум принесенным шефом безопасности кожаным дипломатам, взвесил их в руках и выбрал более вместительный. Положил его на каминную доску, немного повертел кольца замков и, убедившись в их надежности, достал из ящика бюро большой охотничий нож. Проверив его остроту, король остался доволен и вонзил жало в дипломат. Нож легко разрезал светло-коричневую кожу по периметру.
Дипломат был напакован простыми бумажными папками с тесемками. Король пододвинул к камину тяжелое, обитое зеленым бархатом кресло, поставил на каминную доску бокал с вином и положил на колени верхнюю папку. Он не спеша развязал белые тесемки, и вдруг вскочил и с яростью швырнул папку в огонь. Со следующей папкой все повторилось. Второй дипломат он располосовал ножом крест-накрест и рванул кожу рукой. Результат был тот же.
В этом месте источники, которыми пользовался автор, начинают противоречить друг другу, причем разночтения приобретают настолько принципиальный характер, что вынуждают привести оба варианта.
Согласно первому, в папках лежала девственно чистая бумага. Согласно второму, бумага в папках также представляла собой белую целину, но посреди каждого верхнего листа было каллиграфическим почерком выведено: “А вот тебе х…”
Проанализировав все данные, читатель вправе самостоятельно выбрать наиболее вероятное продолжение.

2001 г.

Перевел с белорусского автор

 

 

 

  Беларускі Моладзевы Рух у Амэрыцы